Опишите картинку

На последнем экзамене по русскому предложила ученикам описать несколько картинок. Среди них была вот такая:

И все бы ничего, но с одной моей ученицей приключилась беда: она забыла самое главное - слово "собака". Что бы вы сделали на ее месте?

Кто кого учил?

В прошедшую пятницу был День Учителя. Ему посвящается...

 

Что вижу я, когда вхожу в их класс? В самом центре сдвинуты три низеньких столика с разноцветными стульчиками вокруг, на столике – пустая коробка  из-под пазлов. В углу – стул для меня, ставлю на него сумку. На стене справа от входа  - доска, рядом с ней, на высоте примерно метра от пола, полочка для магнитофона. Слева от входа – книжный шкаф и стеллажи с игрушками: пластиковые овощи, посудка, пластилин, кубики и прочее.

Los Tres Cochinitos y la Casa de Salami / Три поросенка и домик из салями.

Жили-были на  свете три  поросенка.  Три брата.  Они были маленькие,кругленькие, розовые, с одинаковыми хвостиками.

Имена у  них  тоже были  похожи:  Ниф-Ниф,  Нуф-Нуф  и Наф-Наф. 

На сцене появляются поросята: на носах – пятачки на резинке, из задних карманов торчат хвостики, розовые ушки на ободках подпирают тканевый навес (ориентировались, видимо, на детей – концерт-то школьный, и только у моих «поросят» средний рост метр восемьдесят).  Ниф-Ниф, правда, без пятачка почему-то: то ли просто от волнения забыл, то ли правда дышать в нем не получается.

Я габару па-руски, а ти?

Сколько раз слышала знаменитое тургеневское высказывание про великий и могучий русский язык, но как-то никогда не воспринимала его всерьез. В школе всю цитату надо было выучить наизусть, а учить ее было непросто: три предложения были напичканы трудными словами, и вся конструкция в целом выглядела какой-то неудобной для запоминания. Смысл в итоге совсем потерялся за зубрежкой. И потом, в школе нам так часто говорили, что все у нас великое, прекрасное и самое-самое, что мы перестали этому удивляться или радоваться. Литература и музыка, война и балет, Гагарин и шестая часть суши – сентиментальный Тургенев с его любовью к языку на общем фоне выглядел блекло.

Сегодня, смотря на русский язык глазами моих учеников-иностранцев, я начинаю Тургенева понимать. Мы такие мысли можем выразить, которые ни англичанину, ни мексиканцу просто не могут прийти в голову, потому что нет ни в английском, ни в испанском нашего разнообразия оттенков и полутонов. Банальный пример: по-английски нельзя сказать «домик» или «домишко», а только «маленький дом» - пресно и сухо, как английский бисквит против нашей кулебяки.

Но тут-то, как говорится, собака и порылась – чем язык уникальнее, тем сложнее его (и ему) учить. Радует только, что мои ученики – большие оптимисты и к бою готовы.

Если не считать Виктора (потому что общеизвестно, что учить членов семьи – гиблое дело), мои первые настоящие ученики по русскому – одна местная семья, которой предстоит временный переезд в Москву по работе. Все – и мама, и папа, и двое детишек – предвкушая большие перемены и связанные с ними трудности, в срочном порядке уселись за букварь.

И вот стоило только нам с главой этого семейства обсудить на очередном занятии, что учить столько сложный и редкий язык дураков нет можно только как они – по острой необходимости, мне тут же позвонили из лингвистической школы с предложением открыть русскую группу, начиная, по сложившейся традиции, с ближайшей субботы. Вот так как-то неожиданно появился спрос на наш экзотичный язык. Теперь одна отдельно взятая мексиканская семья (которая улетает уже через два месяца) и четверо смельчаков в школе (без особой цели, просто из интереса) выводят кириллицей свои первые предложения и начинают потихоньку понимать, во что влипли.

Мы еще даже не добрались до кошмарного сна всех иностранцев – падежей и глаголов совершенного и несовершенного вида, а великость и могучесть ощущаются уже довольно явственно. Например, попробуй пойми, как помимо вполне логичных мужского и женского, существует еще и некий средний род. Ударения не только не имеют фиксированной позиции, но еще и хаотично меняются в зависимости от обстоятельств: окнó – óкна, я учý – ты ýчишь и т.д. Периодически в словах появляются лишние буквы или происходят всякие ничем не оправданные чередования, скажем, любить – люблю или писать – пишу. Почему? - Увы, я совершенно не знаю, что ответить на этот вопрос. Вот и получается, что дело – не дело я оказываюсь в довольно неприятной ситуации, когда приходится развести руками и сказать: правила нет, это слово нужно просто запомнить. Поначалу мои бедные ученики от этой фразы стонали, а теперь смирились и только обреченно-страдальчески вздыхают: да-да, мол, ПРОСТО запомнить, и это тоже...

«Ну если мы уже прошли цифры и множественное число существительных, то почему не строим словосочетания типа 1 книга – 2 книги?» Логично, только не для русского языка. Мы легких путей не ищем: к числительному один подставляем существительное в Именительном падаже ед.ч; к числительному два, три и четыре – существительное в Родительном падеже ед.ч., а от пяти до 20 - существительное в Родительном падеже мн.ч. (если даже вам вдруг захотелось перечитать это предложение – представьте муки моих учеников)! Вот и получается, что мои страдальцы не могут построить банальную в их понимании фразу о собственном возрасте, потому что у нас если 1 – то год, если 2 – то года, а если 5 – то лет!

Отдельная тема – произношение. В испанском нет, например, звуков ж или ы, то есть, для мексиканцев не существует разницы между быть и бить, мыло и мило и пр. (Вчера он бил здесь, а я бил там).

Готовясь к урокам по фонетике, полезла я как-то в Интернет искать скороговорки и среди топота копыт, сушек и прочих кукушат в капюшонах наткнулась, в частности, на такие вот варианты отработки звука ж: Жри ржаной корж, рожа. Жри во ржи, да не ржи... Широко шагает современная педагогика...

Пусть у них сводит челюсь от жужжжжжжжания и мозг от заучивания исключений (которых больше, чем правил), главное – что не пропадает желание продолжать вникать в этот сумасшедший язык, такой же загадочный, как наша душа. И они стараются, лезут в эти дебри, разбираются, правда, вылезают оттуда иногда с очень неожиданными результатами. Или, может, не в сложности дело, а просто в крови у них страсти и драма мыльных опер – все-таки мексиканцев учу. Короче, бывает, что они сочиняют очень любопытные фразы, в которых с грамматикой все в порядке, но вот со смыслом...

Это твои сестры и твой брат. - так и видится мне, как какой-нибудь Луис Игнасио только что вышел из комы, и его заново знакомят с родственниками

Чьи это дети? – Наши. - здесь по сценарию следует драматичная музыка и фраза типа «Как ты могла столько лет скрывать их от меня, Роза??»

Это моя бабушка, а это ее дедушка – видимо, про семью мексиканских долгожителей

Это мой брат, а это его муж. - ну... в принципе жизненно вполне.

И напоследок история от моего ученика Кареля (9 лет). Читали мы стишок про некоего Игоря и его профессию: физик он или геолог, доктор или филолог – вариантов предлагалась масса.

Нет, простите, бизнесмен.

Нет, простите, он спортсмен.     и т.д. А в итоге оказывалось, что он и геолог, и филолог, и шахтер, потому что он актер.

По-испански многие профессии звучат очень похоже, перевод давался легко и спокойно: físico, geólogo, doctor… И вот подбираемся мы к строчке «Нет, простите, ...» и Карель невозмутимо так, на одной ноте продолжает перечислять списком No... prostituto, businessman...

Игорь на картинке в учебнике густо покраснел.

Vacaciones / Каникулы

С понедельника по пятницу – уроки, ученики, учебники, классы, парты и вахта у доски. В субботу – еще больше уроков, учеников, учебников, и вахта у доски в двойном объеме. В воскресенье – домашние задания, потому что – хоть ученики и не догадываются – учителя тоже готовятся к урокам и просиживают приличное время дома за книжками.

В мой обиход вернулось радостное слово «каникулы», означающее долгожданный (но всегда слишком короткий) промежуток времени, когда в школу не надо, и, забросив учебники подальше, можно весь день заниматься любимыми делами (из которых первоочередное – стряхнуть пыль с подзаброшенного блога!)

Впрочем, уроки, ученики, учебники и пр. по списку – дело тоже еще как любимое, так что от него отдыхая, про него же и расскажу.

Как-то раз, гуляя вечером по нашему району, я зашла в один недавно открывшийся центр изучения иностранных языков, прицениться. Моему приходу там невероятно обрадовались, тут же утащили собеседоваться, а потом вложили в руки учебник и сказали, что первый урок у меня в субботу (дело было в четверг). Я от такого напора растерялась, полистала дома книжку и в назначенную субботу на урок почему-то пошла.

Преподавать, правда, велели английский, хотя реклама уверяет, что все учителя в школе – носители языка. Но вместе со мной английский «носят» два немца, бельгиец, швед, еще одна русская и только одна на всю школу настоящая англичанка из настоящей Англии. Это, впрочем, никого не смущает – родителям, кажется, вполне достаточно нашей явно иностранной внешности, и легкого акцента, с которым мы говорим по-испански. Сияя, с чувством, что практически отправляют ребенка в Оксфорд, они вручают нам своих драгоценных чад, и мы с ними разбредаемся по классам творить чудеса европейской педагогики.

Профессор Магнус (ах да! – мы все здесь именуемся профессорами) изображает робота. Он идет по корридору, реагируя только на команды детей. Дети стайкой бегут следом и кричат left! left! Магнус, повинуясь, поворачивает налево и врезается в стену. No, no, – гогочут дети, – right, right, right! Stop! – Впереди у Магнуса лестница - Down, down!

У англичанки Хэзер группа самых маленьких – дошколята. Сюда приветствуется привести друга – мишку или куклу, можно все занятие с ними играть или рисовать или строить пирамиды из кубиков. В общем, как говорит один знакомый ребенок: «Ура! Завтра опять иду в школу играть с учительницей!» Правило только одно – учительница почти совсем не понимает по-испански.

Хэзер приехала в Мексику около года назад. Но говорит она без британского акцента и вообще не очень хорошо помнит Англию, потому что прожила там только 6 лет, и это самое продолжительное время, которое она жила на одном месте. Ее родители состоят добровольцами в ряде общественных организаций, и семья ездит по всему свету с благотворительными программами. Учить детишек английскому для Хэзер – тоже часть миссии.

Я на уроках робота не изображаю (благо дети у меня в группе такого возраста, что уже сами отказываются бегать по школе «как маленькие»), игрушки тоже не одобряю (потому что 12-15 лет любимая игрушка – мобильник), а если у кого-то возникают вопросы по поводу моих методов преподавания, с гордостью рассказываю о славных традициях русской педагогики.

И действительно, временами Макаренко приходит на ум, хоть я и не строю трудовую колонию с несовершеннолетними преступниками, но тоже работаю с трудными подростаки – потому что какие подростки не трудные? Попробовал бы Макаренко добиться хоть какого-то интереса от депресссивных эмо (учить английский не имеет смысла, потому что жизнь вообще не имеет смысла), или справиться с мальчиком-собачкой. Есть у меня в детской группе мальчик 10 лет, который к концу занятия сползает под парту и начинает часто дышать, высунув язык. И хотя видеть, как другие дети гладят его по голове, приговария «Хороший песик!», довольно странно, но я вполне могу мириться с его присутствием в классе, пока он не начал кусать нас за ноги или метить углы.

В школе есть и взрослые группы. Моей самой старшей ученице 71 год. Ее зовут Эльда и прошлым летом она познакомилась с обворожительным американцем восьмидесяти лет. Не знаю всех подробностей этой романтичной истории, но через какое-то время Эльда стала сдавать ему часть своего дома. Так они и прожили под одной крышей до января – пока у него не закончилась виза и он не улетел обратно в штаты. «Но что вы думаете, - хитро улыбается Эльда, - вернулся мой негритеночек уже чере пару недель, еще на пол-года по тур-визе». Вернулся – и Эльда пошла учить язык.

Ради ли любимого мужчины, по работе или потому что родители заставили – мои ученики оказываются на уроке по разным причинам, я же – всегда по одной и той же – мне просто нравится.

P.S. А недавно у меня появилась и группа русского языка. Но это тема для отдельного поста.



Un, dos, tres,cuatro... / Раз, два, левой...

Вот интересно: в прошлом году 23 ноября был для меня обычным, будничным днем, а в этом – я не только знаю, что сегодня – День Военно-Морских Сил Мексики, но даже чувствую себя в некоторой степени причастной к этому празднику.

А все потому, что с некоторых пор я – страшно сказать – работаю на базе морской авиации! Как меня туда занесло понять сложно. Вернее, если конкретно разобраться в хронологии событий, то все просто: друг, который там работает, предложил вакансию преподавателя английского языка в двух школах при базе, я согласилась. Но если глобально задуматься, КАК я умудрилась пойти работать на военный объект, да еще и чужой страны, да еще и с моим-то невежеством в области рангов и уставов; Я, которая до этого людей в форме и при оружии видела, пожалуй, только на парадах девятого мая; вот если глобально над всем этим задуматься, то совершенно непонятно, как такое получилось.

Утром идешь на работу, еще темно, а на КПП тебе в лицо светит яркий прожектор, и в какой-то момент ты оказываешься в луче этого прожектора так, что тебя видно всем, а ты не видишь никого и ничего. Но к этому, наверное, не сложно привыкнуть. Разговаривая с караульным, можно, я думаю, привыкнуть просто разговаривать, не обращая внимания на его бронежилет, каску и автомат в руках. И к самолетам, взлетающим над головой, заглушая мои объяснения или ответ ученика, тоже, говорят, привыкают. И к сигналу тревоги, по которому надо бежать и строиться перед школой вместе с учениками (это если учебная эвакуация) или бежать и прятаться в учительской (это если учебная атака школы). Все эти и десятки других тонкостей жизни военной базы по отдельности еще ничего, но вот в комплексе усваиваются уже с трудом, и подозреваю, что вряд ли когда-нибудь мной окончательно усвоятся. Но как бы там ни было, эта работа совершенно точно внесла в мою жизнь новые краски: мексиканский колорит, помноженный на армейский – это очень интересная комбинация.

Несколько месяцев уже ношу форму, а все равно каждый раз удивляюсь своему отражению в зеркале. Правда, это не военная форма, а всего лишь «униформа гражданского преподавателя» (темно-синие брюки и белая блузка с гербом школы), но все равно ощущения противоречивые, потому что одеваться одинаково с другими людьми меня не заставляли со времен зеленого школьного пиджака. Вот так натяну с утра форму – на груди красуется надпись «На службе у Отечества» (и в моем случае лучше не задумываться, про какое отечество речь и как я ему служу) – и иду на работу, преподавать английский язык по-испански.

Сложно писать о работе на военном объекте – вдруг взболтну что лишнее, выдам ненароком какую-нибудь диспозицию или дислакацию или что-нибудь еще в этом роде. Но я думаю, что не раскрою никакой тайны, если расскажу, что на этой базе есть две школы: «Техническая Школа Авиамеханики», куда отправляют на повышение квалификации механиков с баз ВМС из разных частей страны, и «Школа Военных Медсестер», которая приравнивается к ВУЗу и принимает выпускников средних школ.

В обоих учебных заведениях английский входит в обязательную программу, как бы ученики тому ни сопротивлялись. Наши уроки обычно проходят в борьбе: в меньшей степени с глаголом to be и прочими грамматическими и лексическими нюансами, в большей – с ленью, отсутствием мотивации и – самое страшное – сном. Вопрос, который недавно поставил меня в тупик: «А что делают в российской школе, когда ученик засыпает?» Причем, не «если вдруг», а именно «когда». И в самом деле, что? Или я одна училась в школе, где ученик, во сне падающий лбом на учебник – картина невообразимая? А мои тут маршируют, отжимаются, поют и даже едят сухой чили, а коварный сон все равно подкрадывается и косит их, даже если мы занимаемся стоя, даже во время экзамена! И это будущие медики – ну что ж, пусть уж они лучше на моих уроках отоспятся за партой, чем потом в каком-нибудь военном госпитале за операционным столом.

Что до механиков – эти на уроках не спят, но говорить или хотя бы читать по-английски вряд ли когда-нибудь смогут. И не только потому, что они в основном в два раза старше будущих медсестер и медбратьев, но просто мой предмет, втиснутый между «Турбинными системами двигателей» и «Основами аэронавтики», им кажется совершенно бесполезной тратой времени. Впрочем, они, как люди военные, не спорят, и если «сверху» сказали –значит, будем speak English, пусть хотя бы и на уровне начальной школы, тем более, что многим из них не мешало бы туда вернуться. И это я не злорадствую, судите сами: для большинства стало окровением, что имена собственные пишутся с большой буквы, а в конце предложения ставится точка. По поводу фразы Tom reads a book (Том читает книгу) меня спросили, изменится ли форма глагола «читает», если вместо Тома подставить другое имя. Один мой знакомый посоветовал не использовать никакие имена, кроме Тома, в предложениях на экзамене, чтоб не усложнять ученикам задачу.

Как-то раз я объясняла одно грамматическое правило: мол, если слово заканчивается на гласную, то окончание будет такое-то, а если на согласную – такое-то. Ха, - хмыкнул один тип с последней парты, – Ну и как я узнаю, гласная там или согласная?!

И несмотря ни на что, у меня с механиками хорошие, даже дружеские отношения. Мы можем отлично поговорить «за жизнь», каждый урок они заваривают мне чашечку чая, помогают отнести в учителькую книги и тяжеленный магнитофон, а на мой день рождения - так вообще был шикарный торт, подарки и даже танцы. А вдруг чему-то – да и научатся??

К чему это я? Ну да, так ведь 23 ноября, день ВМС, мой отчасти профессиональный праздник, который я обязательно буду теперь всегда отмечать. Потому что, как бы ни было нам с глаголом to be тяжело и порой страшно, но все равно приятно, когда идешь по базе, и встречные курсанты, вытянувшись стрункой, салютуют (хоть по уставу и не должны). Наверное, надо пойти в какой-нибудь скверик и ждать там «однополчан»? А может в фонтане искупаться? Или это на День Десантника??...